Воссоздавая на страницах «Войны и мира» грандиозные карти­ны сравнительно недавнего прошлого, Толстой показывал, на какие чудеса героизма ради спасения родины, во исполнение присяги и долга способны тысячи разных, порою незнакомых друг другу людей. Читать этот роман - как листать семейный альбом или гу­лять в галерее, где на стенах развешаны портреты десятков и сотен персонажей. Лица возвышенные и одухотворенные, лица простые, лица прекрасные и некрасивые, величавые и не очень. Есть портре­ты парадные, есть бытовые, и среди них удивительная, сделанная рукой мастера миниатюра - новелла о капитане Тушине.

Портрет Тушина совсем не героический: «Маленький, грязный худой артиллерийский офицер без сапог, в одних чулках». За что, собственно, и получает нагоняй от штаб-офицера.

Толстой показывает его нам глазами князя Андрея, который «еще раз взглянул на фигурку артиллериста. В ней было что-то осо­бенное, совершенно не военное, несколько комическое, но чрезвы­чайно привлекательное».

Второй раз на страницах романа капитан появляется во время Шенграбенского сражения, в эпизоде, названном литературоведами «забытая батарея».

При начале Шенграбенского сражения князь Андрей снова видит капитана: «Маленький Тушин, с закушенной набок трубочкой». Доброе и умное лицо его несколько бледно. И далее Толстой уже сам, без помощи своих героев, откровенно любуется этой уди­вительной фигуркой. Фигурку эту со всех сторон окружают, автор подчеркивает, огромные широкоплечие богатыри. Сам Багратион, объезжая позиции, находится рядом. Однако Тушин, не замечая ге­нерала, выбегает вперед батареи, под самый огонь и, «выглядывая из-под маленькой ручки», командует. «Еще две линии прибавь, как раз будет, - закричал он тоненьким голоском».

Тушин робеет перед всеми: перед начальством, перед старшими офицерами. Его повадки и поведение напоминают нам о земских врачах или сельских священниках. В нем так много чеховского, доброго и печального, и так мало громкого и героического.

Однако тактические решения, принятые Тушиным на военном совете с фельдфебелем Захарченко, «к которому он имел большое уважение», заслуживают решительного «Хорошо!» князя Багратио­на. Труднее помыслить награду выше этой.

И вот уже французы думают, что здесь в центре сосредоточены основные силы союзной армии. Им и в страшном сне не могло при­сниться комическое видение о четырех пушечках без прикрытия и о маленьком капитане с трубочкой-носогрейкой, который сжег Шенграбен.

«Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, тре­бовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку... выбегал вперед и из-под маленькой ручки смотрел на французов. - Круши, ребя­та! - приговаривал он и сам подхватывал орудия за колеса и вы­винчивал винты».

Толстой описывает истинную, народную, героическую, богатыр­скую действительность. Именно отсюда этот былинный жест и весе­лое, карнавальное отношение к врагам и смерти.

Толстой с наслаждением рисует особый мифический мир, уста­новившийся в голове Тушина.

Неприятельские пушки - это не пушки, а трубки, которые курит огромный невидимый курильщик:

- Вишь, пыхнул опять... теперь мячик жди.

Видимо, и сам Тушин представляется себе в истинном своем об­разе - таким же огромным и сильным, швыряющим за горизонт чугунные мячики.

Только князь Андрей способен понять и увидеть то героическое и сильное, что есть в капитане. Вступаясь за него, Болконский на военном совете не убеждает князя Багратиона, что успехом дня «обязаны мы более всего действию этой батареи, и геройской стой­кости капитана Тушина», но заслуживает смущенную благодар­ность самого капитана: «Вот спасибо, выручил, голубчик».

В эпилоге романа Толстой меланхолически обмолвился:

«Жизнь народов не вмещается в жизнь нескольких людей». Вполне возможно, что подобное замечание справедливо по отношению к персонам историческим и государственным. Но трогательный и за­душевный маленький капитан Тушин шире, больше и выше своего портрета. В нем особым образом сошлись фольклорные мотивы и реальность, былинная, песенная глубина и душевная простота муд­рости. Несомненно - это один из самых ярких героев книги.